Алексей Витаков

Отрешенной музыкой небес

Подборка в журнале "Москва", февраль 2007

На главную

Песня Бояна

Колея, обочина - все одно.
Каждой печке-лавочке - свой сверчок.
У меня два облака за спиной,
А тебе что кажется? Дурачок.

Потяни, дороженька, за рукав.
Покажи-ка волюшку наяву.
Пальцами корявыми сто рубах
Я на песне гусельной разорву.

А рвану сто первую - брызнет кровь.
Вот тогда и радуйся, пой, душа.
Говори, родимая, про любовь
И гляди на небушко, не дыша.

Я пойду по улицам в калачах
Пустоту девичьих глаз воровать.
У меня два ворона на плечах,
А тебе все ангелов подавай.

Ивою над гуслями наклонюсь.
Пусть запястья тощие вспомнят свет.
Вороны тяжелые - ну и пусть.
Но зато два облака - в синеве.

Призовет ли на небо скоро Бог
Иль отправит заживо в ад гореть:
В темных избах поодаль от дорог
Скоморохи страсть мою будут петь.

Будут петь-рассказывать день и ночь,
Да беречь от зависти и молвы.
У ветров взаймы беря только мощь,
Тишину заветную - у травы.

Где у бездны край, скажи, а где дно?
Почему в душе свистит вдруг дыра?
У меня два облака за спиной.
А еще два ворона. Так-то, брат.

* * *

Кудель метельная. Мечется снег,
Звездочка ниткою длится в оке.
Лучик серебряный - издалека.
Тонко пульсирует нитка в руках.

Как эта пряжа жжет пальцы твои.
Прячется сердце у свечки в тени.
Тяжко, родная, тебе у окна:
Больно рукам и глазам не до сна.

Взгляд до глубин ожиданьем свело.
Дом по дыханье твое замело.
Тянется ниточка в детский носок,
В мой старый свитер, тебе - на висок.

А по ту сторону синей звезды
Поезд летит сквозь морозную стынь.
В окнах несутся леса и поля.
Снежную книгу листает земля.

Лишь постоянна в мелькающей мгле
Нить серебра на оконном стекле.
Вот я касаюсь ее и в ночи
Чувствую - руки твои горячи.

* * *

Дом безлюдный весной в половодье
Неуклюже подходит к воде.
И глядится в нее и находит,
Что не та уже крепость у стен.

А внутри его заспанный ветер.
И скрипит ветру дом: "� ешено.
Вот сгорю - будет легким мой пепел.
Ты посыпь свою голову мной.

А потом размети что есть силы.
Никому ничего не оставь.
Как же все-таки невыносима
Жилы тянущая пустота.

Изнутри выжигает немота.
А снаружи - то солнце, то снег.
Нелегко умереть за кого-то.
Жить вдвойне за кого-то трудней.

Принеси искры, друг ты мой ветер,
И раздуй так, чтоб ахнул восток,
Чтоб в последний раз на белом свете
Обогреть я кого-нибудь смог.

Ну а если никто не проводит,
Стон никто не услышит в огне -
Пусть хотя бы река в половодье
Потеплеет, прижавшись ко мне".

Дом затих. Глухо вскрикнула крыша.
Ей в ответ звякнул ржавый замок.
Ветер старого друга услышал.
Ветер старому другу помог.

В тени минувших лет*

Что за туча? Откуда? Понять не дано.
Дождь горохом рванул по железу.
И то Моцарта трость ударяет в окно,
То тень Пушкина падает в бездну.

То Есенин горит в говорящей листве,
Выпив жадно глазищами реки.
То, пронзая сознанье, в набухшей траве
Шелестит: "Поднимите мне веки".

Что за туча? Откуда ты, оттиск времен?
Гром грядет раскатившимся срубом.
Ходит храм по холму. Лихорадочный звон
О мои спотыкается губы.

Сквозь меня, отражая серебряный свет,
Вдаль старуха глядит, не мигая.
"Ты откуда такая?" И слышу в ответ:
"Я душа твоя - вот кто такая".

* * *

Вся до капли дремучая сила
Сечей выпита. Мир - просторам.
За обиду степь заплатила.
На червленый щит брешет ворон.

Зачерпнуть шеломом из Дона.
Пить и пить обожженной грудью.
А потом уж - лицом в попну.
Все забыть и спать беспробудно.

Меркурий Смоленский

Предание есть у смоленской земли.
Недаром сей град слыл твердыней.
В ту осень туманы бедой протекли
По скулам звериным Батыя.
Последний рубеж - Европа у ног.
Смоляне строптивы, как ветер.
Бормочет Батый: "� усь получит урок.
Ну где вы, собакины дети?"

Вдруг отрока видит верхом, при копье,
Над верхней губой пух едва ли.
"� ехнулись там, что ли, во граде, совсем,
На сечу детей отправляют?
Эй, отрок, ступал бы ты лучше домой:
Греть нос в материнском подоле".
И хохот по полю пошел громовой,
Потрясший тумены до колик.

"Гляди, рассмешил - аж народ мой мечи
Повыронил. Ох, ну и время!
А может, Смоленск так несет мне ключи?
Ай, руссы, не лисье ли семя!"
Меркурий и впрямь был слегка угловат.
К тому же курнос и веснушчат.
Терялась в шеломе стальном голова,
Как солнце, упавшее в тучу.

Батый веселился - да так, что не мог
Услышать,  как звонко и четко
Меркурий сказал: "Хан, тебе невдомек:
Ты - харя и псиная глотка".
Каталась орда по траве, хохоча,
Коней отпустив на приволье.
А витязь на взгорье белел как свеча
И взглядом окидывал поле.

Но вот он копье накренил - то сигнал
Застывшим в засаде дружинам.
И грохотом конницы грянул обвал.
На раз распрямилась пружина.
Удара не ждал хитроумный степняк.
На лаву надвинулась лава.
Топча ковыли, на клокочущий мрак
Шли кривичи в зареве славы.

Монголам бы стрелами бить да скакать,
Кружить по степи каруселью.
Но в ближнем бою, где оскал на оскал,
Кто может быть руссов сильнее.
"Уходим! - не выдержав, крикнул Батый
Своим поредевшим туменам. -
А где же юнец? Нешто сгинул в кусты?
Да нет, вон он, носится в белом.

Эй, братья-нойоны, кто видит мой меч,
Кто мой еще слушает голос,
Срубите юнцу буйну голову с плеч -
Пусть сам принесет ее в город".
Нойоны что псы, не нужны им слова,
Прищура бывает не мало.
Свист сабли - и собственная голова
Меркурию в руки упала.

Конь вынес из сечи и бег устремил
К бревенчатым стенам Смоленска.
Туда, где хозяин средь отчих могил
Навеки найдет себе место.
Звенела в ноябрьском морозе трава.
Чертила по небу комета.
И долго отрубленная голова
Шептала: "Победа. Победа".