Для тех, кто не знает, звездный поход - это поход, когда туристы разных способов передвижения договариваются о встрече на одном конкретном месте. И вот пешие туристы приходят на поляну, а там уже расположились приплывшие на байдарках, через некоторое время подкатывают велосипедисты, а уже под самую картошку с тушенкой заявляются мототуристы. Это и есть звездный поход.
В нашем случае это удобная аналогия, чтобы понять, что за поэт Алексей Витаков. В нем соединились самые неожиданные направления русской поэзии и вообще – культуры.
С одной стороны:
Край любимый! Сердцу снятся Скирды солнца в водах лонных Я хотел бы затеряться В зеленях твоих стозвонных! Это Сергей Есенин. Безбожие свиной хребет О звезды утренние чешет И в зибуны косматый леший Народ развенчанный ведет…
Это Николай Клюев.
С другой стороны:
Кача… «Живет с сестрой…» …Ются «Убил отца…» Качаются, Тщетой накачиваются. Уж лучше на погост Чем в гнойный лазарет Чесателей корост – Читателей газет.
Это – Марина Цветаева.
C третьей – русский рок Александра Башлачева, который сделал этот музыкальный жанр более русским, чем кто бы то ни было до него. Его «Время колокольчиков» или «Имя имен» заслуживают особого разговора. Алексей Витаков был близко знаком с Башлачевым. И сначала пришел в рок, а потом уже в так называемую авторскую песню. Впитав эту народную культуру всеми фибрами души.
До встречи с Башлачевым было рождение в 1966 году Алексея Витакова в комяцкой глуши в городке Микуль. Если быть совсем конкретным, то это было место проживания поселенцев, расконвоированных зеков. Отец его и был расконвоированным зеком, военным летчиком, сидевшим, как водилось в СССР, не за фиг собачий. Мать же – уроженка Архангельской губернии, преподаватель русского языка и литературы. По распределению приехала в лагерный край сеять зекам разумное, доброе, вечное. Там и нашла своего суженого.
Я родился под северным солнцем В шестьдесят позабытом году Положили меня на оконце Отводить от деревни беду. Я лежал на отцовой портянке – Не на улице и не в дому. Пахли ветхие шторы землянкой. Я не скоро узнал, почему. Помню, трещины были на раме. Я разглядывал в трещинах тьму. Как же пахло в избе сухарями! Я не скоро узнал почему. Я лежал и распухшие десны Тер костяшками пальцем, как мог. Видно, впрямь был мой вид очень грозным. Коль беда обходила порог. Облака шли в сиреневой сини От Бояновых дней на Восток. На портянке я плыл вместе с ними… И беда обходила порог. Пахли ветхие шторы землянкой. Нависал чернотой потолок, А я плыл на отцовой портянке От Бояновых дней на Восток. Над усталой землей и морями И бежала, бежала беда… Как же пахло в избе сухарями. Так пронзительно, так навсегда.
Лето же мальчик проводил у бабушки, на Русском Севере. И досыта напитался его реалиями и преданиями. С тех пор русалки, упыри, оборотни навсегда поселились в его поэтическом сознании.
Опустелой деревни стон. Тихий шелест больного плёса, Снится певчей русалке сон Про мальчонку с разбитым носом… Всхлип коряжий, болотный смех, Но лишь ночь напрягает память, Поднимается Дева Рек, Отвалив с груди чёрный камень. В прах рассыпался оберег, Заросла паутиной прялка, Только ночью на чёрный брег Как и прежде спешит русалка. Ночь темна, как внутри орех. Голос слышится издалёка, То зовет меня Дева Рек, Одинокого – одиноко. Всё мне кажется, как из волн Она кличет меня украдкой, Как приходит она в мой сон И поет над моей кроваткой. Как я страшно боюсь её, Убегаю знакомой мелью. Тихо, слышишь, она поет Над пустующей колыбелью. Ночь темна, как внутри орех. Голос слышится издалёка То зовет меня Дева Рек, Одинокого – одиноко.
Впрочем, увлечение народной культурой не мешала и не мешает Алексею видеть печальную действительность умирающих русских деревень. Эти два мира существуют в его сознании как бы параллельно. Лишь иногда пересекаясь.
Мне бы снова туда, где в печи Пухнет тесно, румянцем играя. Где коровьему стаду кричит Косоротая тетка Аглая. Пахнут ранним покосом слова, Пыль взметают артритные ноги: «Ну же девоньки, ну же, давай! Ну же, родненькие, по дороге!» И послушное стадо мыча Мирно тянется, будто бы зная, Как в подушку мычит по ночам Одинокая тетка Аглая. Как темно в её доме и как Детвора старой ведьмой дразнит. А ей нет еще и сорока, Тьма лежит на отеках подглазий… Тетка, тетка Аглая, печаль… Ты меня сквозь пространство и время В темноте упырем постращай, И как в детстве тебе я поверю. Сяду так, чтобы боль твоих глаз Вновь меня в сорванца превратила Будет стройно бежать твой рассказ По моим еще тоненьким жилам. Мне бы снова туда, где в ночи Совы ухают, ветви качая. Где сидит у остывшей печи Косоротая тетка Аглая… А на утро, лишь вспыхнет трава От росы - она вновь на пороге: «Ну же, девоньки, ну же, давай! Ну же, родненькие, по дороге!»
Повзрослев, юный поэт поступил в Литературный институт имени Горького в Москве. И уж тут он близко познакомился с русской поэзией Серебряного Века. Марина Ивановна Цветаева с тех пор стала его кумиром. Но и остальные поэты той прекрасной и трагической эпохи окормили его своим творчеством. Наверное, в благодарность за это, Витаков написал посвящение Николаю Степановичу Гумилеву, безвинно расстрелянного большевиками в Петрограде в 1921 году.
Какой-то двадцать первый год, Портрет царя – как злая шутка… Какой-то там переворот, И подпись одного ублюдка… Нести засохший хлеб тайком Для недотроги-ученицы. О Боже, как же далеко С руки слетевшая синица! Как далеко горит свеча Немого замка в черных скалах. И озеро с названьем Чад… Лишь запах затхлый из подвала. Гори меж пальцами, строка! Живите, колдуны и маги! Гори строка, гори пока Горят сердца огнем отваги. Гори пока хотя б одна Душа полна святого вздора. Пока срывает с плеч весна Ветрами плащ конквистадора! Пока труба не скажет «нет» Губам, не знающим смиренья, Прекрасной будет смерть вдвойне На высшей точке вдохновенья! С трибуны крикнуть: «Господа!» На зло кожанкам меднолицым. Чтобы восторженной «да» Прочесть во взгляде ученицы. Бежать и воронье дразнить, И обижаться, как подростку. И с беспризорником смолить В подвале затхлом папироску. Гори меж пальцами, строка! Живите, колдуны и маги! Гори строка, гори пока Горят сердца огнем отваги! Гори пока хотя б одна Душа полна святого вздора Пока срывает с плеч весна Ветрами плащ конквистадора!
Алексей Витаков выступает со своими стихами редко. Чаще со своими песнями и чуть-чуть со стихами. Мало того, что Витаков, естественно, член Союза писателей России, он еще, что любопытно, и член Союза композиторов, часто концертирует в Доме Композитора. С ним, как правило, двое музыкальных помощников: гитарист по имени Макс Соло и скрипачка Екатерина Александрова. Они вместе – маленький рок-ансамбль. Всё это поднимает выступления Алексея над собственно авторской песней, для которой характерна, как правило, слабая музыкальная составляющая.
За бесценные музыкальные и стихотворные уроки поэт и композитор говорит «спасибо» Александру Башлачеву. В частности, в этом посвящении рано погибшему рок-поэту:
Тьма качает на окошках огни, И глотает звезды ночь, как голодная. Ну-ка, родина, меня прогони! Может нужен стану я тебе, родина? Ну же, родина, тебе ль привыкать? Горлом сжатым выть в церквях обмороженных! Солью на висках твоя благодать Да дубленой бабской кожею. Я пойду разбужу звонарей Молоком твоим вдовьим обваренных, Я пойду читать тоску пустырей, Что лежат между Раем и Каином. Я пойду крутить хвосты упырям И шептаться по ночам с пепелищами. Буду пятки поджигать Октябрям, В переходе за мечту выпью с нищими. Я пойду, куда глаза не глядят. Где над осенью закат встал Голгофою. Только дай мне лишь один бросить взгляд, Лишь один – на окно с женским профилем. Дай мне, родина, пройти по ножу! В скоморошьем да залатанном рубище. Дай мне бросить горсть зерна на межу, На межу между тобою и будущим.
Будем надеяться, что о корнях витаковской поэзии вы уже получили представление. Теперь – собственно о ней.
С поэзией в России всегда было сложно. Не с ней собственно, а с ее читателями и почитателями. Еще Сергей Есенин жаловался году в тринадцатом, что его стихи читают одни лишь еврейские девушки. Русская душа загадочна… Евгений Евтушенко сетовал:
…Граждане не хочут его слушать, Гражданам бы выпить и откушать Да сплясать – а прочее мура! Впрочем, нет – поспать еще им важно…
Наверное, поэтому авторы второй половины двадцатого века, известные как советские барды, решили не читать свои стихи, а петь их под гитару. Так легче проникнуть в народ. Стихи – пища интеллигентской души, немногочисленной когорты любителей поэзии. Для остальных наших соотечественников поэзия овеществилась, увы, в образе надоедливой учительницы литературы, заставляющей выучить стихотворение Некрасова к завтрему...
Поэзия – если в дело не вмешивается политика – для посвященных. Дело «агитатора, горлана, главаря» - умерло вместе с социалистической идеей. И теперь народ в лучшем случае хочет слушать песни. Что, впрочем, он всегда и любил. И уж тут Алексей Витаков – ко двору, он большой мастер народной песни.
Научи меня по небу гадать, Лепестки перебирая у звезд. Только, Господи, не дай мне устать От распутицы и запаха гроз. Научи меня гадать по ветрам, Вырывая у дождя седину. Только, Господи, поменьше бы ран От того, с кем ожидаешь весну. А еще меня гадать научи По молчанью и мерцанью огня. Только так, чтоб в круг молчащей свечи Собирались бы друзья и родня. Хранитель мой, благодарю За то, что раны есть на крыльях За то что, ртом, набитым пылью, Порой о небе говорю. Научи меня гадать по слезам И по лицам, провалившимся в тьму. Только так, чтоб зажигались глаза Маяками бы в закатном дыму. Научи меня гадать по стерне, Пить блаженно жизни горькую смесь. Только так, чтоб в буреломе из дней Поднималась лебединая песнь.
Для соединения же интеллигентского и народного, что, впрочем, и составляет саму суть поэта Алексея Витакова, есть иные строчки. Благо в мировой истории есть шикарный пример такого единения – Франсуа Вийон: средневековый парижский поэт, драчун и пьяница. Который однажды сказал молодому, начинающему коллеге, который попросил его дать ему что-нибудь почитать: «Мастер не записывает свои мысли. Но не от беспечности, а исключительно от щедрости души. Наливай!».
Я в ту ночь стал богат, словно герцог, Хоть карман мой – сплошная дыра. Я Вийону открыл свое сердце - Он за это меня обокрал. Только фраза его, словно выстрел Разорвала мой бедный висок: «Если щедр – не записывай мысли! Если скуп – и бумага не в прок…» Оперенье стрелы и таверна. Кто Вийон здесь - вам скажет любой. Он меня обокрал, чтоб наверно, Испытать этим самым любовь. Над челом его тучи повисли. Стыла истина камнем меж строк: «Если щедр – не записывай мысли! Если скуп - и бумага не в прок…» Я в ту ночь сжёг дорожные письма. Пепел писем отправил в песок: «Если щедр – не записывай мысли! Если скуп - и бумага не в прок…»
Особую же любовь Алексей Витаков испытывает к трем темам. Первая уже упоминавшаяся народная, северная, крестьянская жизнь. Вторая – история смоленщины, где он долгое время жил, точнее – древняя история, периода татаро-монгольского нашествия. И третья – германо-скандинавский фольклор. Народная тема – развитие есенинских и клюевских традиций, увлечение древней историей Руси роднит его с Александром Блоком, германо-скандинавский фольклор – с Николаем Гумилевым.
Вот его знаменитая песня о князе Меркурии, который шестнадцати лет от роду возглавил смоленское войско и разбил монголо-татарское полчище. Правда, эта битва оказалась для талантливого полководца последней.
То ли в небыль, то ли в быль, то ли в грязь, За поводья зацепившись броней, Как осенний лист с коня падал князь, Падал так, как лишь влюблялся порой. Падал так, что леденело в груди, Так, что ворон уж кружил над виском, Падал так, что у него позади Шевелила степь сухим языком. Падал так, что ветер выл в стременах, Падал, что-то вороному шепча, Падал так, что зеленело в глазах, Так, что где-то вдруг погасла свеча… Пахло дымом оперенье стрелы, Пахло юностью отцово седло. Всё быстрее приближалась полынь, Да из пальцев уходило тепло. И всё дальше становился закат, И всё ближе было небо к лицу. Всё светлее с каждым мигом был взгляд, И совсем уж близко сын был к отцу… Всё прохладнее объятьев веков, Боль всё дальше отступает от ран. Как спокоен зов немых облаков И внизу уже остался туман.
Это в Москве Алексея Витакова еще знают мало. А в городе, где он жил много лет, в Смоленске, он собирает на свои концерты сотни людей! И не мудрено: он певец Смоленска. У него есть, помимо того, что уже процитировано, цикл песен об этой незаурядной российской земле.
Впрочем, поэт поразительного трагического дарования, Витаков не чужд и доброй шутке, и тонкой иронии. Сама Русь, великая и нелепая, встает из его стихов. Вот как с его слов видится древняя битва русских с хазарами, которая решалась в те наивные и благородные времена поединком. Что б не гробить войско.
Тары-бары, растабары Шапки валятся с голов! Поединщика хазары Снарядили будь здоров! Ишь как, нелюдь, громко свищет! Шея красная, в обхват… А раскосые глазищи Во все стороны глядят. Чай рога под шапкой прячет! Ишь бахвалится, урод… Вон и наш Тимоха скачет! Спьяну – задом наперед… Мутный взор на степь бросает Гневно мокрые усы Русский богатырь кусает – Где, мол, этот сукин сын? Тут хазарин на Тимоху Закричал, глотая пыль: «Русский воин сделал плёхо – Сель неверно на кобыль!» Наш Тимоха молвил: «Паря! Лучше зрить кобылий хвост – Мне глядеть на ваши хари Не пришлось еще без слез! Да к тому же без забрала На тебя дохнуть боюсь… Молод ты. И знаешь мало, Как с похмелья пахнет Русь!» Тут хазарин саблю вынул, Размахнулся от пупа… Но Тимохина кобыла Оказалась не глупа. Хвост подняв, заржала сухо Ловко вражьему коню Кое-что дала понюхать, Не надеясь на броню. Конь подпрыгнул, как на крыльях, Сбросил наземь седока И уставясь в зад кобыле, Метить стал наверняка. А хазарин всполошившись Даже не успел вздохнуть Как Тимоха, сам свалившись, Грузно сел ему на грудь. Посидев на нем немножко Добродушный молодец Отпустил, дав на дорожку Малосольный огурец. Тары-бары, растабары! Шапки валятся с голов… Поединщику хазары Надавали тумаков.
Или вот неожиданная реалия сегодняшнего дня. Сейчас, наверное, только в тундре не встречаются гордые сыны Кавказа. При всех положительных качествах сплошь и рядом зацикленные на своем мужском достоинстве, страстные и вспыльчивые, склонные к кровавой мести по любому, самому пустяшному поводу. Причем, как правило, ничего из себя не представляющие. Этакие горные паучки в темной избе хромой старухи-России…
Как-то в страшную пургу,
В ночь обледенелую
…Паучиха пауку
Паучонка сделала.
Паучонок рос незлым,
Не питался мухами,
Всё подглядывал из мглы
За хромой старухою.
Он совал ей лапки в чай
Бегал по вареникам,
И однажды сгоряча
Был обласкан веником.
Паучонок враз решил:
Месть должна быть сильная,
Всё же он с Кавказа был
По отцовской линия.
Всё же он из дальних мест
Сделан был не лапкою,
Знает гордый Эверест,
Что он сделан папкою!
Ведьму старую пинком
Прогоню, пусть катится…
Будет знать как веником
Бить орел по задница!
К величайшему сожалению, локальные войны, жестокие и бессмысленные, стали реальностью восьмидесятых-девяностых-двухтысячных годов. Ровесники Витакова воевали в Афганистане, его младшие товарищи – в Чечне. Гибли, калечились, сходили с ума. Они – часть России, ее сыны-пасынки, - обрели в поэтическом сознании Алексея Витакова свой голос.
Вверху над росчерком дорог В тягучем, замкнутом полете Кружит седой от пепла Бог На обгорелом вертолете. Старлей Печорин сед, как дым, Кричит: «Не спать!» голодной роте. Вверху кружит, кружит над ним Бог в обгорелом вертолете. Скрип-лип-лёли, Трим-лим-люли. Пой, тёть Поля, Спи, дочь Юля. Война решила всё за всех, Укрывшись снайпершею в доте. Старлей Печорин смотрит вверх На Бога в черном вертолете. Харону – лодка и весло, Спирт – одистрофившей пехоте. Трёт деревянное чело Бог в обгорелом вертолете. Скрип-лип-лёли, Трим-лим-люли. Пой, тёть Поля, Спи, дочь Юля. Всё явственней жужжанье мух, Вскипевших над имперской бронзой. Вороний князь немного сух И даже ангельски тверёзов. Харон над заревом плывет. Но на земле не до Харона. Печорин целит в вертолет, А в автомате - два патрона. Скрип-лип-лёли, Трим-лим-люли. Пой, тёть Поля, Спи, дочь Юля.
Тема воина, израненного в битве, и равнодушного к его беде общества присутствовала в нашей поэтической традиции всегда. Возьмите хотя бы творчество Некрасова. Или же знаменитое стихотворение Владимира Маяковского «Вам!» Тогда была первая мировая война.
Вам, прожигающим за оргией оргию, Имеющим ванну и теплый клозет. Как вам не стыдно о представленных к Георгию Вычитывать из столбцов газет! Знаете ли вы, бездарные многие, Думающие нажраться лучше как, Может быть сейчас бомбой ноги Вырвало у Петрова-поручика! Если бы он, приведенный на убой, Вдруг увидел израненный, Как вы измазанной в котлете губой Похотливо напеваете Северянинова…
Тема эта неисчерпаема, как неисчерпаема тема российской военной жестокости. Я думаю, нам еще предстоит выяснить, почему российские генералы, которые берегли в бою солдат, столь редки и нетипичны. Более того, их можно пересчитать по пальцам одной руки: Румянцев, Суворов, Брусилов… Кто еще? Остальные – мясники. А потому вот, пожалуйста, - Петров-поручик наших дней, или просто рядовой Иван – сегодня.
Кати, каталочка, кати по холоду Кати, родимая, а то свихнусь! Подайте, граждане, на сон про молодость Афганцу бывшему… Я помолюсь. Пускай приснится та, с упругой вытачкой И полумраморный лица овал. Подайте граждане, на четвертиночку И мне, безногому, приснится бал. На том балу я вальс начну накручивать И ту, что с вытачкой, разговорю. Подайте, граждане, почти ползучему И гадом буду я, коль не спою. Кати, каталочка, по Полежаевской! Давай, каталочка, покажем класс. Подайте, граждане, прошу-пожалуйста, На сон, в котором я танцую вальс. Летят каталочки, летят по Родине. Толкай земную крепь, рука бойца. Подайте, граждане, своим юродивым. Простите, что летим без бубенца. Гитара звякает, как ждет прощения. Толпа зашоренных не сводит глаз. Толпа не сводит глаз от представления. Кружит каталочка – выводит вальс.
Одичание и вымирание народа под разговоры депутатов об увеличении ВВП, тоже страшная реалия сегодняшнего дня. Витаков не дает советов, он просто сострадает. Бродяги, бомжи, беспризорники возвращаются на наши улицы.
Ты куда, печальный свет, Снегу поперек? За твоей спиною след Зыбок, но глубок. Серебрится мишура Звезд – и не души. Грей коленки у костра, Табачком кроши. Как зовут тебя, скажи? Впрочем, Бог с тобой! Мотыльком мотив дрожит. Пой, бродяжка, пой! От ребяческих седин Отступила ночь. Ты, наверно, чей-то сын? Нет, пожалуй, дочь. Дремлет в банке паучок, Сказка за горой. Семилетний старичок… Пой, бродяжка, пой!
Боль за то, что происходит в родной стране, – непременная тема русской поэзии. Совсем юные мальчишки на полях былых сражений пытаются разминировать боеприпасы Второй мировой войны с целью продажи тротила. Естественно, часто это заканчивается их гибелью. Можно повозмущаться деятельностью этих юных безбашенных преступников. А можно попытаться их понять. Витаков делает такую попытку.
Взрывчатку рожает пашня От семени сатаны. Тебе быть совсем не страшно Мздоимцем давней войны. Пульсирует твой взрыватель. Полвека в земле – не срок. Ты просто чёрный копатель: Сапёр не сапёр – игрок. Барыш твой, считай, в кармане. Ведь это – почти как петь. Малыш, ты сможешь, мы знаем, Разъять на запчасти смерть. Ведь это, правда, не страшно. Ведь – это, правда, легко… Взметнулась под небо пашня. Ты с неба махнул рукой. Земля оседала долго, Тяжёлым снопом горя. И вскоре вокруг воронки Затеплилась в снегирях. Ты падал во тьме осколков. Осколками сам горя. И вскоре вокруг воронки Затеплился в снегирях. Словно свежие раны земли На бескрайних полях снегири. Пятна, пятна на рваной земле… Пятна в воздухе и на золе… Словно кровь разорвала виски. Машет с неба фантом руки. А в глазах бьются брызги зари – Снегири, снегири, снегири. Как упавшая с тверди сеть… Приходи препарировать смерть! Это просто – почти как петь. Будешь звонкой монетой звенеть. Это просто. Труднее – жить. С голодухи точить ножи. Видишь, с самого гребня зари. Кто-то машет рукой? Не смотри!
Впрочем, сам поэт ощущает себя плотью от плоти нашей сегодняшней российской жизни. Не слишком комфортной, не слишком счастливой, но – родной. Вот что написалось у Алексея Витакова в поезде по дороге в родную республику Коми.
За окном бежит пырей, Липнут к стеклам мухи… И храпит один злодей У меня под ухом. Дом его - поди сыщи! Век его короток. Едет он ломать хрящи В Коми на болотах. Эх, разлучница-тайга, Ни конца, ни края! В пляс пошла одна нога, К Богу в Рай - другая. Проводницу обложив, Ворвались цыгане. Тут уж не зевай, держи Руку на кармане. Стену выгладив лицом, Мой попутчик хриплый Обручальное кольцо Меняет на поллитра. Ну, чернявая, пляши, Картой бей по мордам. Мы с тобой одной души И того же сорта.
Какой еще традиционной для русской поэзии темы мы еще не касались относительно Витакова? Осталась, пожалуй, одна – тема поэта и поэзии. И здесь Витакову есть что сказать. И не только потому, что «поэт в России – больше, чем поэт». А потому, что поэт всегда пишет не для себя, а для кого-то. Называйте их как угодно: толпа, ценители, народ, интеллигенция, быдло, человечество, халдеи, фарисеи, хомо сапиенс. Главное – не для себя.
Гудел пчелиным роем век, Сгорая в праздниках и буднях, Шёл по дороге человек С сумою и со старой лютней. Был плащ изодран и прожжён И защищал едва ли тело. Был мир в глазах его смешон, И он в миру был не у дела. То расступались облака, То вновь сходились к изголовью. То песнь его была легка, То наполнялась звёздной кровью. Он шёл, поруганный молвой, Смеясь над ворожбой цыганки. Был жалок мир в глазах его, Был жалок мир в глазах его, И он в миру казался жалким. О, нет страшнее ничего Толпы, разгоряченной свистом. Но мир был слаб в глазах того, Кто смог стать миру ненавистным. То расступались облака, То вновь сходились к изголовью, То песнь его была легка, То песнь его была легка, То наполнялась звёздной кровью. То раною была в виске, То заставляла верить в чудо. Он шёл туда, где был никем, Чтобы вернуться ниоткуда.
Думаю, уважаемые любители поэзии, что вы теперь имеете представление о замечательном русском поэте Алексее Витакове. Надеюсь, что только начальное представление. Потому что читать, слушать и говорить о Витакове я могу бесконечно. Это не просто мой любимый поэт. Это, на мой взгляд, человек, который смог адекватно, в образной форме отразить текущую за окном эпоху, нашу непредсказуемую историю и, как водится у русских поэтов, смог заглянуть в будущее. Не сомневаюсь, что лет через десять его стихи войдут в школьную программу. Как это сделали совсем недавно стихи Николая Рубцова.
Сергей Пономарев,
витаковед.
(Специально для журнала «Нашли»)