Алексей ВИТАКОВ

музыкант, поэт, писатель
Фото:
Больше фотографий - в разделе «Фотосессия 2008 года»...
Ближайшие мероприятия:

Домой не возвращайся! (2008)

Его преследуют. Кто-то жаждет его смерти. Но кто и почему?
Единственный друг, который хочет ему помочь, погибает при загадочных обстоятельствах.

Он под колпаком. Кольцо сжимается.
И тогда он начинает собственное расследование. Сможет ли он один противостоять преступному синдикату, унесшему сотню жизней? Выстоит ли он в борьбе, когда на карту поставлена жизнь близких людей?

Надежды почти нет. Но тьма сгущается перед рассветом...

Главы из романа

Главы публикуются в авторской редакции.

ГЛАВА 7

Глухой, метельной ночью в доме Шухрата Омарова раздался крик новорожденного младенца. Счастливый отец взял из рук повитухи маленький, шевелящийся ком, завернутый в портяночную ткань, и прижал к груди:

- Саид! Такое будет у тебя имя. В честь деда твоего. Слава Аллаху! У меня сын!.
- Шура, - осторожно тронула за локоть Шухрата повитуха, - Агафья, кажись, дух испустила.

Омаров подошел к печи, на которой только, что родился Саид и, откинув занавесь, увидел жену. Внутренняя сторона красивых, полных, оголенных ног залита кровью. Льняная рубаха промокла от пота и прилипла к телу так, что проступали соски немалых молочных желез. В голубых, распахнутых глазах застыло отражение смерти. Он провел рукой по еще неостывшему телу – от колена до груди. И, опустив веки покойнице, выдохнул:

- Мир праху твоему, женщина. Спи спокойно. Я выращу нашего сына.

Год назад деревня Ененьга приютила у себя бывшего вербованного Шухрата Омарова. Неоднократно судимого, больного грудной жабой, исхудавшего на различных каторгах до жуткого состояния. В силу слабого здоровья и плохих физических кондиций, его назначили учетчиком и оценщиком леса. Русский Север хоть и суров на погодные условия, но с человеческой стороны открыт и гостеприимен. Нашлась в деревне скромная избенка, наследство от одинокого, отдавшего Богу душу, фронтовика. С виду неприметная, зато теплая и добротная. В придачу: пара хлевов, банька, колодец, летняя кухня и несколько погребов для хранения продуктов. Ко всем житейским радостям добавилась еще одна, пожалуй, самая главная, познакомился с Агафьей. Красивой, стремительной женщиной, бригадиром лесоповальщиков. Дожив до двадцати пяти лет, она так и не встретила свою половинку. Мужчина в ее понимании должен был быть похож на ее отца, Филиппа Васильевича Кондакова, который зимой, впрягаясь вместо лошади, возил сено на кованых санях или вскидывал на плечо такую лесину, что шестеро здоровенных мужиков не могли поднять до колен. Бывший фронтовой разведчик Кондаков все свое нереализованное тепло дарил соседской ребятне, то рыбачил с ними, то ходил по грибы, то учил метать охотничий нож в старый покорябанный столб. Вот такое сочетание доброты, силы, житейской мудрости и пыталась отыскать Агафья Филипповна. Но среди местных: крутых, работящих, деревенских ухарей, не нашлось подходящей для нее пары... Кабы за кого не пойду... Не раз говаривала отцу своевольная дочь. Матери давно уже не было – задавило штабелем во время лесосплава. Так и жили вдвоем: отец да дочь, старая дева. Зимой, за год до описываемых событий, в ночное, морозное окно Кондаковых постучали. Ничего вроде особенного, стук как стук, мало ли кому чего понадобилось, но в груди у Агафьи почему-то екнуло. Горло, словно чья-то рука стиснула... Сиди, бать, я открою...

На пороге стоял сутулый, худой человек с провалившимся от лишений лицом, в протертой до дыр фуфайке и лысой кроличьей шапке. Она сразу узнала нового учетчика леса:

- Проходите, пожалуйста. Все никак не могу запомнить, как вас зовут. Мы, промеж себя, так просто Шурой величаем.
- Вот так и вэличайте. Заболэл я что-то. Нэт ли у вас чего-нибудь согревающего. Лихорадит всего.
- Конечно, найдется. – Агафья дотронулась до лба учетчика, - Да, вы горячий. Таким нельзя ходить по морозу. Раздевайтесь и марш на печь.
- Да вы, что смеетесь, дэвушка, за такое твой отец знаешь, что сдэлает. Руки, ноги мне повырвет и в лесу на вэтках гирляндами развэсит.
- Ежели б здоровым пришел, то тогда б и печень вороне скормил. – По доброму рыкнул из-за печи Филипп Васильевич. – Давай, залазь, лечить будем.

Ночью у Шухрата начался сильный жар. Он громко стонал и метался в полубреду.

- Сухой жар у него, а надо бы, чтоб потом прошибло. А в баню нельзя – не сдюжит. Сердце, вишь, у него не того, слабое шибко. – Сказал Кондаков и вопросительно посмотрел на дочь.

Агафья скинула свитер, шерстяную юбку и осталась в одной ночной рубашке:

- Батя, отвернись, че пялишься-то.

Через три недели Агафья скребла полы, мыла и утепляла окна в шухратовой избе. Глядя на нее, Омаров отмечал, что ни какая одежда не может скрыть крутизну и приятную полноту бедер, небольшую, но крепкую талию, колыхающиеся полушария грудей. Счастливая радость захлестывала его, когда наступала ночь, и близился час встречи двух тел. Казалось, что надорванное сердце обрело, наконец, долгожданный покой и маленький земной рай.

Агафья же полюбила этого измученного, доведенного до сердечной болезни человека, за тот внутренний стержень, которого так не хватало многим окружавшим ее мужчинам. За тот внутренний огонь, который заменял физическую силу. За черноглазую печаль.

- Мир праху твоему, женщина. Спи спокойно. Я выращу нашего сына.

Деревня всем миром, как могла, помогала поднимать Шухрату сына. И тот рос. К трем годам в характере обозначились черты нелюдимости, недоверчивости и настороженности, словно внутри его сидел какой-то затравленный зверек, хотя никаких внешних причин для этого не было. Дед Филипп души не чаял в своем внуке, балуя нехитрыми северными сладостями. Отец вкалывал не щадя надорванного здоровья и все свободное время проводил с сыном. Несмотря на увещевания – привести в дом хозяйку – оставался вдовцом и тянул лямку, не ропща на судьбу.

В пятилетнем возрасте Саид узнал: что значит лишить жизни, метнув камешек в голову деревенского петуха. Детей он воспринимал, как объект агрессии, норовя в играх больно ударить или сломать игрушку. Детское царство, впрочем, ему платило тем же.

Все эти сложные искривления характера могли бы запросто с возрастом искорениться, израстись, если бы не страшный психологический стресс. А произошло следующее. Как-то в один из августовских дней, отправляясь в лес по грибы, Шухрат решил взять с собой семилетнего Саида. Они долго кружили по знакомому бору, но улов едва прикрывал дно корзин. Грибные места недалеко от дома были основательно вытоптаны, исхожены, и Шухрат решил сходить в дальний Студеновский лес, путь в который пролегал через топкое болото. Срубив шест из молоденькой сосенки, они отправились ловить таежную удачу. Несколько километров пути измотали изрядно маленького Саида, но ни тени жалобы невозможно было прочесть в его взгляде и уж, тем паче, услышать из уст. Шухрат внутренне гордился сыном, правда, вида не подавал. Наконец болото с тяжелыми испарениями багульника осталось позади. Открылось сказочное царство белого мха и радушных сосен, возраст которых колебался от десятков до нескольких сотен лет. А уж грибов было столько, что не успеваешь разогнуться. Брали только белые, без единой червоточины, величина шляпки: не больше саидовской ладони. Один срезаешь, на другой смотришь, третий примечаешь. Грибы манили, приглашали в чащу: «не стесняйся, смелый, потрудись, резвый». Коричневые шляпки на крепких, толстых ножках на глухих звериных дорожках выстраивались в очередь, чтобы осчастливить грибников. Первые несколько минут отец с сыном часто перекликались или, иначе говоря, аукались. Но бдительность мало, помалу оставляла увлеченные души. И вот, Саид с трудом оторвав от земли переполненную корзину, решил позвать Шухрата. Ау! Звук потонул в густых ветвях сосен. В ответ лишь ветер тронул верхушки деревьев. Еще раз: ау! Ухнула разбуженная сова. Мальчик быстрым шагом пошел в обратном направлении, точнее ему так казалось. Перешел на бег, все время, крича в горло. Панический страх обхватил за плечи, сердце оцепенело. Ноги не слушали голос разума: несли куда-то напропалую. Пока толстый вековой корень не встал на пути. Запнувшись, упал лицом в сухой мох. Корзина отлетела в сторону, грибы рассыпались в радиусе трех метров. Попытался собрать, но руки лихорадочно дрожали. Волна ужаса захлестнула Саида и он, обхватив колени, стал маленьким жалобно скулящим клубком, лежащим на боку под нависшими лапами хвойных дерев. Будь он немного постарше, то додумался бы разжечь костер и спокойно ждать, пока его разыщет отец или деревенские охотники, поднятые, как в армии, по тревоге. Дети довольно часто терялись в таежной глуши, отбившись от взрослых или самостоятельно убежав в лес. Конечно же, были случаи с трагическим исходом. Но чаще всего детей удавалось найти и вернуть родителям целыми, правда, не сказать: невредимыми. Ведь тем приходилось немало натерпеться страху и всяческих лишений.

Саид волчонком катался по белому скрипучему мху. Потом бежал до тех пор, пока ноги не подкосились, крича до хрипоты и рвоты. Корзина осталась брошенной там, где корень подсек ноги. В кармане только маленький грибной нож. Саид отшвырнул его в сторону с неистовостью обреченного. Он снова бежал и снова падал, как подкошенный. Шел, если не мог бежать. Полз, если не мог идти. Лежал ничком, если силы вконец оставляли тело. Когда завечерело, и иссиня темные сумерки стали окутывать подолы елей и купола сосен, он упал лицом вниз, заткнув пальцами уши. Невыносимая жуть, исходящая от ночного леса, обступила маленького, обезумевшего человека. Но помимо страха была еще ненависть: глухая и яростная. Как он ненавидел своего отца. Ему казалось, что старый Шухрат нарочно завел в этот лес, желая освободиться, сбросить с хилого здоровья тяжелое ярмо в виде его, Саида.

Деревья надсадно и протяжно скрипели под порывами холодного, ночного ветра. Скрип этот скорее напоминал душераздирающие стоны, а подчас и крики. Холод запустил свои отвратительные щупальца под одежду, доводя до озноба. Он уже не плакал, потому что слезы кончились, иссякли. Подогнув колени к подбородку и, пряча лицо в отворот телогрейки, потерявший всякую надежду на спасение, Саид забылся в тяжелом полусне.

Шухрат же несколько часов метался по тайге, кричал не жалея связок. Наконец, поняв, что в одиночку ему найти сына не удастся, бросился за помощью в деревню. Пересекая болото, несколько раз чуть не утонул, оступившись на неверной и шаткой кочке. В мокрой насквозь одежде, по которой струями текла тухлая, коричневая вода, он вбежал на крыльцо первого от леса дома.

Через полчаса восемь охотников с собаками были готовы идти на поиски. А еще через два часа лес по ту сторону болота огласился собачим лаем. Августовский день на севере короток. Как только стемнело, охотники были вынуждены вернуться в деревню, разумеется, ни с чем. Возобновить поиски решили утром. С рассветом уже в удвоенном количестве пошли прочесывать многокилометровые участки тайги.

А Саид все дальше и дальше удалялся от Ененьги в неведомую глушь. Какая-то бешеная сила гнала его, заставляя не обращать внимания на хлещущие по лицу ветки деревьев. Очень скоро телогрейка была изодрана до неузнаваемости: клочки ваты торчали из полученных ран. Из прорех в штанах выглядывало исцарапанное тело, куда роями устремлялась мошка. Обрыв внезапно бросился под ноги. Он перелетел через смородиновый куст и врезался лицом в песок. Подняв голову, увидел журчащую перед самыми глазами маленькую речушку. И тут понял, что страшно хочет пить. Припав губами, он жадно втягивал холодную, чистую, прозрачную воду, не ощущая ломоты в зубах. Изможденное, изъеденное пожаром нутро, словно рождалось заново. Как узнать, куда двигаться: вверх или вниз по течению? Возможно, что это река, на которой стоит его деревня. По-прежнему, плохо соображая, он зашел по колено в воду и направился вдоль берега вниз по мели. Это была ошибка. Мало того, что Ененьга находилась в противоположной стороне, так еще и собакам обеспечена головная боль, а точнее, потеря следа. Спустя несколько минут ноги стало сводить судорогой, и Саиду пришлось выбраться на берег. Во время утоления жажды коробок спичек вывалился из кармана и теперь плыл следом по течению. Он не знал: радоваться или плакать. С одной стороны: обнаружен источник огня. С другой – что толку: сырыми спичками костер не разведешь. Снова забредя в воду, выловил коробок. Пришлось сушить на камне. Хорошо еще, что была сухая и легкая ветреность, пронизанная лучами солнца. Промокшие ноги болели от холода, глубокие царапины саднило, но все же страх, ослепляющий и всесильный, отступал. На смену ему приходила физическая боль, которая заставляла напрягаться мозг. За одни сутки Саид повзрослел на несколько лет. А может дети, просто, быстрее адаптируются в ситуации. Так или иначе, но в его действиях стали назревать зачатки спокойствия и основательности. Первым делом: разулся, выжал портянки и насадил сапоги голенищами вниз на ветки чахлой ивы. Вторым: собрал тонкий сосновый сушняк поблизости и сложил шалашиком, как учили взрослые. Спички довольно быстро просохли. Чирк – и уютный сизый дымок потянулся по ветру вдоль реки. Теперь его смогут обнаружить не только по следу, но и по облачку дыма, если, конечно, будут искать. А сомнения на этот счет закрадывались по-прежнему нешуточные. Он ходил босиком по берегу и собирал хворост, пытаясь увеличить костер, а главное произвести, как можно больше дыма. Для этого, то и дело, подкидывал зеленый лапник, полусырые ветки, лежалую и гниловатую кору мертвых деревьев. Постепенно стал просыпаться голод, свидетельствовавший о том, что организм возвращался к жизни. Саид попробовал поймать руками пескана, как это иногда делали старшие ребята, развлекаясь во время купания. Но сделать это оказалось куда сложнее, чем выглядело со стороны. Когда, закатав штаны, он заходил в воду, пескари тыкались тупыми мордочками в ноги в невероятном количестве, но стоило приблизить раскрытую ладонь к их стайке, как тут же брызгали в разные стороны. Несколько попыток до онемения переохладили ноги. Пришлось оставить это занятие и поискать счастья в лесу. Хорошо, что край обрыва изобиловал брусничником. Не нужно было далеко удаляться от костра. Он горстями отправлял в рот крепкие, созревшие ягоды. Чувство сытости от такой еды вряд ли могло когда-нибудь наступить, но определенную бодрость духа на короткое время брусника подарить могла. Первая половина дня пролетела незаметно, но как только солнце стало заваливаться на западе за макушки деревьев, отчаянье паучьими сетями вновь проникло внутрь и обволокло сердце. Саид обулся, наломал лапника для подстила и, свернувшись калачиком, задремал у потрескивающего огня. Несколько длинных, сухих стволов было заранее приготовлено на ночь. Оставалось только вовремя просыпаться и на место сгоревших частей двигать новые. Голод и холод отняли много энергии. Слабость сомкнула веки, и сон завладел существом маленького человека. Если мало ешь, то нужно обязательно много спать. И Саид проспал почти двадцать часов с перерывами для поддержания огня. Проснулся от страшного жжения в желудке и подкатившей к горлу тошноты.

Агрессивно подействовала брусника. Едва отбежав несколько шагов, он лихорадочно стянул штаны и выпустил вместе с ветрами жидкий, багровый стул. В глазах опять поплыло. Не хотелось лишний раз совершать какие-либо движения. Добредя до лежанки, Саид рухнул лицом вниз. Не было сил даже плакать. В голове все шло кругом. Ноги и руки были какими-то чужими. Озноб сначала волнами пробегал по телу, потом схватил намертво, скрутил в баранку, заставляя коленями упереться в щеки. Он понял, что это болезнь. Следствие переохлаждения. Защитные механизмы не выдержали, надломились, пропуская в тело разрушительную и беспощадную силу. С большим трудом он протягивал руку и передвигал ствол. Поворачивался к огню, то спиной, то передом, тщетно пытаясь согреться. Через какое-то время перед глазами поплыли видения. Ему мерещилась пещера, откуда вышла старуха и поманила рукой. На плече ее сидел тот самый, убитый им петух, и широко раскрывал беззвучный клюв. Вокруг этой парочки плясали рогатые тени, широко размахивая хвостами. Нутро пещеры озарялось красными вспышками, обнажая бугры и впадины стен. А где-то в глубине чернел разверзнутый зев, похожий на глотку чудовища. Вдруг из глухого далека стал нарастать и приближаться собачий лай, сопровождаемый криками. Саиду показалось, что это приближаются все темные силы преисподней, желая завладеть им. Он вскочил на ноги и побежал вверх по склону, цепляясь пальцами за осыпающуюся земную крепь, карабкаясь из последних сил. В плотном, низкорослом ельнике силы покинули его, ноги подломились, и беспомощное тело рухнуло в мягкий зеленый мох. Собачий лай, человеческие крики, хруст ветвей, выстрелы: все слилось в единый хаотический шум, который заполнил лес и, ширясь, накрыл собой маленького Саида. Сквозь плотную, белую пелену проступило покрытое щетиной, худое лицо. Он даже не понял, что это был отец. Саид оттолкнул это лицо и, вывернувшись из рук, побежал на четвереньках прочь. Но руки вновь обхватили его и оторвали от земли. Он бился в объятьях обезумевшим, затравленным зверьком, никого не узнавая и не понимая человеческой речи. Через несколько минут обмяк ,и забылся в бреду.

Трое суток под толстым одеялом Саид пролежал без сознания. Жизнь висела на тонкой, паучьей нити, готовая вот-вот оборваться в непроглядный мрак потустороннего мира. И все же организм справился, одолел хворь, не без помощи снадобий и трав, которые заготавливал дед Филя.

Первое, что увидел больной, открыв глаза: белый, льющийся из окна, свет. Много света, слишком много, даже глаза резало. Затем знакомые очертания печки. Мебель. Утварь. Сознанием наполнился взгляд. Память неуклонно восстанавливалась. Отец встал из-за стола и подошел к кровати:

- Слава Всевышнему! Ты пришел в себя, мой мальчик!

Но сухие губы Саида оставались плотно сжатыми. Окинув отца безразличным взглядом, он перевернулся на другой бок.

Психологическая реабилитация оказалась куда сложнее, чем можно было предположить. Одно дело справиться с физическим недугом, совсем другое: вернуть человека к прежней жизни. Саид неделю ни с кем не разговаривал.

Лежал, уставившись в одну точку, точнее в трещину на подоконнике. Молча пил молоко из кружки, молча отлучался по нужде, молча смотрел в трещину.

На восьмой день попытался окликнуть деда, хлопотавшего у печи: изо рта вырвался нечленораздельный звук. Но даже этому звуку Филипп Васильевич обрадовался.

- Ничего, ничего, Саидик. Почнем говорить наново.

Саид кивнул в знак согласия, хотя вряд ли понял речь деда. Отца так и не подпустил. Когда тот попытался приблизиться: зашвырнул кружкой и угрожающе замычал.

Постепенно начал ходить: сначала только по дому, с опаской поглядывая на дверь, потом по огороду, но не далее картофельных гряд. По истечении месяца стал произносить слова. Правда, получалось отрывисто и чересчур громко, напоминало чем-то собачий лай. Еще два долгих месяца ходил он вдоль забора, глядя на внешнюю жизнь сквозь щели между штакетин. Как только кто-то обращался или хотел приблизиться, Саид убегал в дом и уже дозваться: никому не удавалось. Дед был единственным человеком, кто мог подойти на пару метров, но дальше и ему не дозволялось. Хуже всего приходилось Шухрату, на которого Саид даже отказывался смотреть.

Медленно, буквально, по капле маленький зверек все же превращался в человека. Незадолго до Нового года слепил во дворе снежную бабу: нос - морковка, глаза - угольки, ведро вместо шапки. Все, как положено. Филипп Васильевич впервые вздохнул облегченно. Вот только последующая просьба ошарашила старика: внук попросил ружье. На вопрос: зачем? Показал на бабу и сказал, что хочет пострелять в голову. В тот же день Шухрат получил сдержанное прощение.

ГЛАВА 8

Ни к семи, ни к десяти годам, ни позже друзей у Саида так и не появилось. Как-то отец рассказал ему о теплой восточной стране с голубыми куполами мечетей и прозрачной водой в арыках. О жаркой пустыне, по которой ходят большие животные и носят на себе людей. В горбах у этих животных неиссякаемая энергия жизни. Поэтому они могут много дней и ночей находиться без пищи и воды.

- Отец, почему ты все время плачешь, когда рассказываешь мне об этом? – как-то спросил Саид.
- Потому что это моя Родина. И твоя.
- А почему мы не можем жить на нашей Родине?
- Потому что злые люди лишили меня свободы. Давно, очень давно, когда я был совсем юным. Я совершил одну небольшую провинность: прирезал крайне недостойного человека. Родственники этого человека пообещали убить меня, если я вернусь после тюрьмы. Я долго скитался. Работал в разных тяжелых местах. И однажды почувствовал, что сердце устало жить такой жизнью. Я пришел в эту деревню, и русские приютили меня. Выделили дом, в котором ты родился, предоставили работу, подходящую для моего здоровья. Потом была твоя мать – очень, очень хорошая. Но она умерла во время родов. К сожалению так бывает.
- А если бы ты вернулся в теплую страну и убил тех, кто хотел убить тебя, то у меня была бы другая мать?
- Ну, конечно.
- И она была бы сейчас жива?
- Куда ты клонишь?
- Я хочу в теплую страну с голубыми куполами мечетей!
- Когда вырастешь, поедешь куда хочешь. У тебя светлые волосы и карие глаза. Это редкое сочетание. Ты будешь гипнотизировать мужчин, и заставлять страдать женщин. Главное, чтобы ты мудро распорядился этим даром.
- А в теплой стране есть красивые девчонки?
- Ну, ты спросил. Знаешь: самая лучшая жена – восточная жена. Если бы ты родился на Востоке, у тебя было бы много братьев и сестер. Хотя твоя мать лучше всех земных красавиц.
- Но ведь если бы ты оказался на Востоке, то меня воспитывала бы восточная мать. Значит та женщина, что меня родила не совсем настоящая.
- Когда вырастешь, обещай мне, что поедешь туда, передать поклон родной земле от старого Шухрата.
- А заодно и отомстить за старого Шухрата.
- Не болтай ерунды. Покалечить жизнь и себе и другим очень легко. Даже если ты отомстишь, легче от этого никому уже не будет.

После этого разговора Саид еще больше замкнулся. Теперь он уже не только интуитивно ощущал свою чужеродность. Карие глаза, смуглый оттенок кожи говорили о других корнях. Он все чаще ощущал себя представителем какого-то другого племени, неведомого, загадочного, сильного и жестокого. В нем зрело презрение к людям, машущим с утра до ночи топорами в лесу, к людям укладывающим в штабеля бревна на катищах. Зрело раздражение и презрение к отцу за то, что приходится жить на суровом севере среди русских, а не в теплой стране, в окружении братьев и сестер. И, конечно, не забывалась никак та страшная история. Он часто кричал во сне, звал на помощь. Порой, вскочив с кровати, начинал метаться по дому. Шухрат в такие минуты не решался подходить к сыну, ибо знал, что будет отвергнут. В лучшем случае, с бранью, а в худшем: услышит нечленораздельное, угрожающее мычание перепуганного зверя.

Иногда в Саиде просыпалась неведомая, очень расчетливая сила. Тяга к совершению зла. Неслучайно односельчане не раз находили повешенных в лесу кошек или собак с перерезанным горлом. Близилось семнадцатилетие. Сверстники после школы, заткнув за пояс топоры, уходили помогать взрослым на вырубки. Саида не было с ними, не потому что он боялся работы, нет, просто, не хотел смешиваться, быть похожим на них. Молодой человек все больше предавался мечтам о рассказанной отцом чайхане. О танцовщицах в полупрозразных одеждах, о кальяне с дурманящим дымом. Кстати, отец совсем ослабел и, отработав смену, все больше лежал, тускло глядя в потолок. Ночами, особенно весной, спал плохо, то и дело просыпался, держась за сердце. В одну из таких весенних ночей Саид подошел к спящему отцу с подушкой. Прислушался. Ранняя, недюжинная сила перекатывалась буграми мышц и узлами сухожилий под рубахой. Другая сила просыпалась внутри и тянула совершить роковое движение. И Саид не стал сопротивляться внутренней силе. Взяв подушку двумя руками, он накрыл ей лицо спящего отца и навалился всем телом. Изнуренная перипетиями жизни, плоть старого Шухрата несколько раз дернулась под тяжелым сыновним гнетом и простилась с духом.

На следующий день Омаров-младший принимал соболезнования. Деревня скорбела по безвременно ушедшему. Лишь один человек не приближался к Саиду. Цепким голубым взором из-под кустистых бровей он, буквально, впился в фигуру смуглого сироты. Человеком этим был Филипп Васильевич, дед Филя. Саид чувствовал, как холодеют руки от тяжелого взгляда... Побыстрее бы все закончилось. Никаких поминок. Одному, только бы остаться одному... Чего он так смотрит? Словно книгу читает... Через два дня прах Шухрата Омарова был погребен на деревенском кладбище возле полуразрушенной церкви. Тогда же, собрав котомку и закинув на плечо старенькое ружье, ушел в дальнюю лесную сторожку Филипп Васильевич.

Омаров-младший долго смотрел вслед своему уходящему деду. Но ни досады, ни горечи не было в его взгляде. В глазах читалось только одно: сожаление охотника, упустившего добычу.

На период летних каникул Саид подрядился водовозом. Мощный, гнедой конь по кличке Сигнал стал его первым и единственным другом. Работа, о которой можно было только мечтать человеку, любящему одиночество. Утром с восходом солнца, нагрузив телегу пустыми пятидесятилитровыми бидонами, Саид вел под узцы Сигнала к реке. Наполнив емкости, они возвращались, поить скот. Вторым рейсом вода доставлялась лесорубам. И так изо дня в день. В километре от деревни на берегу реки высился штабель подготовленных к сплаву бревен. Под ним тянулась небольшая песчаная коса, где сверстники Саида частенько после изнурительных работ на вырубках резвились в воде, смывая трудовой пот. Завидев, бредущего по склону водовоза, молодежь не упускала случая подшутить, а то и запустить камешком по бидонам.

- Саид, коня-то помой, а то он стал одного с тобой цвета!
- Да и сам помойся – от сосновой коры не отличить!
- Саид, приходи на делянку. Мы с тебя стружку-то ненужную снимем. Белый будешь и совсем чистый!

Омаров-младший проходил мимо, стиснув зубы и сжав кулаки, шепча что-то на ухо всепонимающему Сигналу. Тогда еще никто не мог себе представить, какое чудовище прячется за обликом неразговорчивого сироты.

Июльской комариной ночью смуглые руки, сливающиеся с темнотой, прицепили конец железного троса к одной из опор штабеля. Сверкнула зубьями пила. Несколько движений и подпил готов. ... Всевышний, сделай завтра жару, чтоб это стадо собак пришло сюда смыть свою вонь...

И Всевышний сделал. Зной ударил такой, что расплавленный воздух наполнился парами хвойной смолы. Березы силились сорвать с себя прилипшие бинты. Ивы свесили длинные волосы в воду. Даже муравьи, сия беспокойная таежная кровь, двигались медленно, через великую силу.

Люди в плотной противокомарной одежде изнывали под палящим солнцем делянок. Топоры рассыхались – приходилось, то и дело окунать в воду. Соленый пот щипал кожу, застилал глаза. Гнус тучами бросался на оголенные участки тела. Подобной жары не могли припомнить даже старики. Но северяне не сдавались, потому что не сдавались никогда. Этот двужильный народ с невозмутимой настойчивостью наступал, теснил превосходящие силы тайги. И тайга пятилась. Лай топоров не стихал до самого вечера. Пока бригадиры не сказали: «Баста. На сегодня хватит».

Старшее поколение, тяжело переводя дух, двинулось к кострам: восстановить силы травяным чаем. Молодые, вскочив на мотоциклы и велосипеды, помчались к реке, на излюбленное место. А Саид ждал, прижимаясь щекой к морде своего друга Сигнала. Люди забегали в воду, резвились, плавали, ныряли, хохотали, дурачились. Облака серебристых брызг вздымались над водой. А Саид ждал, стоя за смородиновым кустом. Ждал, когда устав от холодной таежной воды люди выберутся на сушу и уронят свои тела в нагретый песок. Трос уже был прицеплен за крепкую, тележную ось... Только бы конь не подвел... А, что если подведет, не хватит силы. А-а, все одно - уходить в бега. Котомка собрана. Жаль только эти собаки останутся живы... Ждать пришлось довольно долго. Да к тому же, пока одни купались, другие загорали. Не было момента, чтобы все разом оказались на берегу. После полутора часов шум на воде стих, и под штабелем на песке образовался кружок для игры в карты... Пора. Ну, Сигналушка, не подведи. Пшел! Ну, давай!.. Омаров-младший ожег своего друга плетью с куском колючей проволоки на конце. От резкой, неожидаемой боли конь взвился на дыбы, заржал и рванул привязанную телегу. Но колеса, скрипнув, застыли в песчаной колее. После второго удара, поняв, что от него требуется, Сигнал вложил всю свою силу в рывок, вздыбив клубами дорожную пыль. Но трос только туго натянулся. Саид ударил еще раз и, отбросив плеть, сам схватился руками, напрягая мышцы до рези в глазах. Раздался хруст и пронзительный стон ломающейся опоры. И по-шло. Люди внизу вскинули головы. Глухой, раскатистый гром катящихся бревен обрушился на мирную тишину. Приготовленные к сплаву стволы тяжелых, элитных сосен катились, подпрыгивали, вставали на попа, с шипением вонзались в воду. Река помутнела и стала раздаваться, как при половодье, образовывая крутящиеся воронки с кусками отскочившей коры. Люди даже не успели закричать. Смерть наступила мгновенно, освободив свою паству от мучительной боли.

На высоком берегу, рядом со смородиновым кустом стоял человек, совсем еще мальчик, с вылезшими из орбит глазами и жадно вдыхал, широко раздувая ноздри, терпкий, наполненный неописуемым ужасом, воздух.

Через несколько минут по пыльной таежной дороге мчался во весь опор гнедой конь, унося своего седока подальше от людей в глушь, горчащую смолой и разнотравием. Туда, где стояла неприметная охотничья сторожка.

Туда, где Саида Омарова никто не найдет. Жаль, что верного коня придется убить на прокорм зимой. Но в этом мире выживает тот, кто сильней и коварней. Это знание досталось Саиду по наследству с генами. И он будет следовать законам жизни, которые ему диктует кровь и невидимый, всемогущий аллах. Вечером деревенский староста найдет у себя под дверью записку, где будет сообщаться, что Омаров Саид Шухратович ушел навсегда в теплые восточные страны в коих надеется обрести покой и счастье, желая встретить смерть в окружении многочисленного потомства. Его не будут искать. Никто не заподозрит несчастного сироту в смерти одиннадцати молодых людей, задавленных бревнами. О нем скоро забудут, потому что горе, пришедшее в деревню, затмит разум одиннадцати семей. А он спокойно перезимует - тайга любит его - и за это время обдумает, как и куда двигаться дальше. Но то, что любовь к оружию сильнее всего, он уже знал. На втором месте: военная форма. На третьем месте:... ? Вспомнились загорелые, округлые икры Тамары. Нежный желобок между грудями. А когда она нагибалась, оказавшись к нему спиной... Э-эх. На третьем месте: деньги. И тогда будет сколько угодно Тамар. Саид представил, как по его команде, стоящие к нему спиной девушки нагнутся, предоставив полную свободу выбора, пропахшему войной, храбрецу. Рука важно ощупает женские прелести, выбирая товар покачественнее, и остановится на самой лучшей, а может и не одной. Восток - какое все же сладкое слово. В груди радостно щемило, на глаза наворачивались слезы. Когда-нибудь большой, полосатый, щелковый халат нежно обнимет, покрытое боевыми шрамами тело. Добрый кальян согреет душу и озарит лицо благочестивого мусульманина благодушной, широкой улыбкой. Закружатся полуголые танцовщицы под ненавязчивую и тонкую музыку.


К оглавлению раздела...

© 2012-2014 А.Витаков
Дизайн и программирование: Freedom Studio